After the Siege
Cory Doctorow
doctorow@craphound.com
First published in ESLI Magazine, 2006: http://esli.ru/
See http://craphound.com/?p=1674 for more
--
This translation is released under a Creative Commons license that allows you to
freely redstribute it, provided that you do so on a non-commercial basis.
Here's a summary of the license:
Attribution. The licensor permits others to copy, distribute, display, and
perform the work. In return, licensees must give the original author credit.
No Derivative Works. The licensor permits others to copy, distribute, display
and perform only unaltered copies of the work -- not derivative works based on
it.
Noncommercial. The licensor permits others to copy, distribute, display, and
perform the work. In return, licensees may not use the work for commercial
purposes -- unless they get the licensor's permission.
And here's the license itself:
http://creativecommons.org/licenses/by-nd-nc/1.0-legalcode
КОРИ ДОКТОРОУ
ПОСЛЕ ОСАДЫ
Когда началась осада, Валентина была в кино. Новенькое здание кинотеатра выросло
напротив ее дома буквально накануне, и, проснувшись утром, она увидела в окно
ажурно-серебристые опоры и нарядные, конфетно-красные выпуклые стены
вместительного зала. Соблазн был велик, и Валентина упросила маму и папу
отпустить ее посмотреть фильм. Она отлично знала, что все окрестные дети
проведут сегодняшний день в кинотеатре - ведь и раньше они исследовали каждое
новое чудо всей компанией. Неделю назад это были маленькие, диковинной формы
летомобили, которые, словно стая голубей, проносились над их головами на
расстоянии считанных миллиметров друг от друга. Еще раньше был конфетный лес,
где на деревьях росли взаправдашние леденцы и карамель. В чудесном лесу
побывали, наверное, все дети Города; они жевали конфеты и смеялись до тех пор,
пока - то ли от смеха, то ли от сладкого - у них не разболелись животы. А до
этого были крошечные роботы, которые старательно собирали с городских улиц
мельчайший мусор и уносили на окраины, где они каким-то образом пережевывали его
и строили из образовавшейся массы заводские цеха - просторные и светлые, словно
птичьи вольеры. А раньше были невиданные рыбы в реке. А еще раньше - новенькие
многоквартирные дома. А до них - больницы. А до больниц - величественные
правительственные здания.
А еще раньше произошла Революция, которую Валентина практически не помнила.
Тогда она была совсем маленькой: ей исполнилось всего десять, а сейчас - ого! -
целых тринадцать. Из тех времен она помнила только ощущение легкого, но
постоянного голода да еще то, что все вокруг было серым и грязным, и мама с
папой шепотом ругались на кухне, когда думали, что она спит, а ее младший брат
Тровер ночами напролет тоненько, визгливо кричал, и от этого крика сама
Валентина тоже постоянно злилась.
Новый кинотеатр был великолепен. Он казался Валентине лучшим из всех виденных ею
чудес. Она и другие девочки забрались на один из подъемных балконов и нажимали
кнопки до тех пор, пока он не взмыл вверх (ах, как громко они завизжали при
этом!) и не причалил к определенному месту под самым куполом. Правда, с такой
высоты смотреть на экран было не очень-то удобно, зато они могли считать лысины
на головах Героев Революции, которые сидели на почетных местах внизу и серьезно
кивали друг другу в ожидании фильма, или подсматривать за мальчишками, которые
плевали вниз комочками жеваной бумаги. Разумеется, подобные шалости заслуживали
самого серьезного порицания, однако никакого вреда они не приносили:
стремительные роботы-уборщики, парившие под куполом, перехватывали "снаряды" на
лету, так что ни один из них не достиг цели и не потревожил зрителей.
Сами фильмы Валентине не особенно понравились. Первый из них и вовсе был
посвящен Революции - уж о чем о чем, а об этом Валентина знала достаточно.
Во-первых, в школе только об этом и говорили. Во-вторых, ее родители... Сколько
раз они усаживали ее перед компьютерным экраном, чтобы "рассказать о Революции",
по всей видимости полагая это своим священным долгом и обязанностью
непосредственных участников событий.
Это, впрочем, был далеко не худший вариант, потому что на самом деле родители не
столько рассказывали, сколько играли с ней в образовательную компьютерную игру,
в которой Валентина уже довольно неплохо ориентировалась. Во всяком случае, она
сразу узнала показанный в фильме Город - он мало чем отличался от виртуальной
модели дореволюционного города, который она видела в игре, разве что текстура
была немного другой. По игре ей была знакома и танцующая походочка персонажей, и
батальные сцены, и даже внушающие ужас зомби, появление которых в конечном счете
и привело к Революции.
Как и большинство сверстников, Валентина не сомневалась: без зомби Революция
никогда бы не совершилась. Зомбизм был болезнью, необходимость борьбы с
распространением которой в конце концов стала доминирующим фактором,
перевесившим все остальные соображения. Три правительства обещали горожанам
снизить цены на лекарства от зомбизма - и все три не сдержали слово, наткнувшись
на упорное сопротивление фармацевтической компании. Дело дошло до того, что
однажды зомби ворвались на заседание кабинета министров, разорвали на куски
троих членов парламента и заразили еще семерых. После этого разъяренная толпа
простых граждан выволокла женщину-премьера из ее кабинета, посадила в бочку, в
стенки которой были вбиты стальные гвозди остриями внутрь, и, скатив эту бочку к
набережной, бросила в реку. Ужасная смерть, но Валентина не могла о ней не
думать, как невозможно не трогать кончиком языка больной зуб.
После этого и началась Революция, в ходе которой кабинет возглавил новый
премьер-министр, честно пытавшийся снизить цены на лекарства от зомбизма - хотя
и без особого успеха. Ему на смену пришел другой премьер, который вместо
переговоров с фармацевтами взял да и построил в Городе несколько государственых
фармацевтических заводов, производивших огромное количество дешевых таблеток,
вакцин и шприцев. Этот момент стал переломным; впоследствии производство других
жизненных благ было только вопросом времени - причем очень небольшого времени.
Довольно скоро все необходимое стало производиться непосредственно на месте:
появились дешевые матрикаты фильмов, музыкальных записей, тех же лекарств, жилых
зданий, автомобилей и всего остального. Это и была истинная Революция, которая,
как считала Валентина, оказалась в общем-то неплохой штукой для всех, если не
считать несчастной женщины-премьера, посаженной в бочонок с гвоздями, да
нескольких аптечных магнатов.
Второй фильм оказался намного лучше, и Валентина с Лизой, ее лучшей подругой на
этой неделе, обняли друг друга за плечи и смотрели на экран как зачарованные. В
фильме рассказывалось о женщине, которая любила сразу двух мужчин. Мужчины,
понятно, терпеть друг друга не могли и постоянно дрались. Кроме драк в фильме
было много страстных поцелуев, виртуозных ругательств, а также роскошных
нарядов, при одном взгляде на которые у девочек дух захватывало. Звук, правда,
был дублирован, но это не имело особого значения, так как озвучивавшие героев
актеры превосходно справлялись со своим делом.
После второго сеанса Валентина и ее подруги опустили платформу-балкон и
отправились к буфету, где по случаю открытия сияющие владельцы кинотеатра
бесплатно раздавали зрителям шоколад, тройные сэндвичи, пирожки с рыбой, бутылки
с темным пивом для взрослых и жестянки с бузинной шипучкой для детей. В буфете
Валентина заметила одного симпатичного мальчика, который ужасно нравился Лизе.
Он как раз проходил мимо, и Валентина, воспользовавшись случаем, так ловко
подставила ему ножку, что он буквально упал в Лизины объятия. Это было ужасно
смешно, и подруги так хохотали, что едва успели вернуться на свои места.
Но только начался третий фильм, как изображение на экране замерло, в зале
вспыхнул свет и на сцену перед экраном поднялся один из владельцев кинотеатра. В
руках он держал мобильный телефон, который, похоже, был каким-то образом
подключен к звукоусилительной аппаратуре кинотеатра.
- Прошу вашего внимания, товарищи! - сказал он. - Нам только что сообщили: Город
подвергся нападению наших заклятых врагов. Они уже бомбили Восточный квартал,
много наших сограждан погибло. В ближайшее время ожидается еще одна
бомбардировка...
Все, кто сидел в кинотеатре, заговорили одновременно, но это были не осмысленные
слова, а, скорее, шум, который предшествует панике. Валентина захотела заткнуть
уши ладонями, но не посмела.
- Спокойствие, товарищи!.. - снова крикнул в микрофон владелец кинотеатра. На
вид ему было чуть больше шестидесяти, и несмотря на то, что часть волос у него
на голове была имплантирована, в облике было нечто, что выдавало в нем старого
бойца, закаленного Героя Революции, пережившего мрачную эпоху зомби. Один или
два пальца на его руке, явно сломанные во время пыток в застенках тайной
полиции, торчали под неестественным углом, а дряблая кожа под подбородком
свободно болталась, свидетельствуя о пережитом голоде. - Пожалуйста, сохраняйте
спокойствие! Если в ваших домах есть бомбоубежища и они находятся меньше чем в
десяти минутах ходьбы отсюда - отправляйтесь туда. Если в ваших домах нет убежищ
или вам понадобится больше десяти минут, чтобы туда вернуться, вы можете
разместиться в бомбоубежище кинотеатра, хотя оно и не очень большое. Чтобы
предотвратить давку, балконы будут опускаться по очереди. Когда балкон, на
котором вы находитесь, окажется на земле, постарайтесь покинуть его спокойно, но
быстро, чтобы как можно скорее добраться до убежища.
Лиза крепко стиснула руку Валентины.
- Что мне делать, Валя?! До моего дома больше десяти минут, но если я останусь,
мои родители сойдут с ума. Мама этого точно не переживет! Что она подумает?!..
- Она подумает, что ты со мной, в безопасности, - ответила Валентина, в свою
очередь обнимая подругу. - Или, если хочешь, я останусь здесь, с тобой, и пусть
мои папа и мама тоже волнуются!
В конце концов девочки отправились к бомбоубежищу вместе. Бледные и молчаливые,
они шагали в медленно текущей толпе, которая спускалась по лестницам сначала в
цокольный этаж, затем в подвал, потом в расположенное еще ниже убежище. На входе
в него еще один старый Герой Революции раздавал противогазы. Когда подошла
очередь девочек, старику пришлось отправиться в кладовую, чтобы отыскать
противогазы детского размера, а Валентина с Лизой остались ждать, пока он
вернется.
- Эй, Валька, Валя!.. Ты зачем здесь? Отправляйся-ка домой и не занимай чужое
место!.. - крикнула ей Тина, еще одна девочка, с которой Валентина дружила на
прошлой неделе. От крика лицо Тины покраснело и стало ужасно некрасивым. - Эта
девчонка живет в доме напротив! - продолжала выкрикивать она, показывая на свою
бывшую подругу пальцем. - Видите, какая эта Валька эгоистка?! Только о себе и
думает! У них в доме есть свое убежище, но она не хочет туда идти. Она будет
занимать место здесь, а ее товарищи пусть остаются на улице, под бомбами!..
Герой, вернувшийся с коробкой детских противогазов, жестом велел Тине замолчать
и сурово посмотрел на Валентину.
- Это правда, девочка? - спросил он.
- Моя подруга боится, - объяснила Валентина, крепче сжимая дрожащие плечи Лизы.
- Я хотела бы остаться с ней.
- Ступай домой, - сурово сказал Герой Революции, убирая один из детских
противогазов обратно в коробку. - Ничего с твоей подругой не случится. Вы
увидитесь снова, как только дадут отбой воздушной тревоги. А теперь поторопись,
не задерживай очередь!..
Голос и вид у него были такими, что Валентина поняла: спорить бесполезно.
Повернувшись, она стала медленно подниматься по лестнице. Ее то и дело толкали
люди, направлявшиеся в убежище под кинотеатром, но в конце концов Валентина
оказалась на улице. Ее дом действительно был совсем рядом, но вместо того, чтобы
бежать к нему со всех ног, она замерла в нерешительности. Город, который
Валентина знала с детства, изменился самым разительным образом всего за
несколько минут. Улицы, в этот час обычно оживленные и шумные, словно замерли в
напряженном ожидании и были совершенно безлюдны. Воздушные экипажи куда-то
исчезли, и над мостовыми повисла тишина, от которой даже немного звенело в ушах
- так бывает, когда включишь музыку в радионаушниках чересчур громко. Это было
настолько странно, что с губ Валентины сорвался короткий смешок. Но нет, не
смешно было Валентине, а страшно!..
Она постояла еще несколько секунд и вдруг услышала какой-то звук, похожий на
далекий гром. Секунду спустя откуда ни возьмись налетевший ветерок легко
коснулся ее кожи. Следом за первым дуновением ветра налетел настоящий шквал,
сначала пронизывающе ледяной, а потом - горячий, словно вырвавшийся из
раскаленной духовки. Он едва не сбил Валентину с ног, но главное было не в этом.
Главное - он нес с собой запах чего-то мертвого и одновременно смертоносного, и
Валентина метнулась к своему дому. Но не успела она добраться до двери подъезда,
как раздался еще более громкий удар, и Валентина почувствовала: какая-то сила
отрывает ее от земли, швыряет в воздух и переворачивает вниз головой. Казалось,
все вокруг пришло в движение, закружилось, но Валентина успела увидеть, как
великолепный алый купол кинотеатра треснул и разлетелся на миллион осколков,
которые дождем посыпались на мостовую. Потом все та же сила бросила ее вниз, и
больше Валентина ничего не помнила.
* * *
На следующий день после начала осады врач вживил Валентине миниатюрный слуховой
аппарат и велел приходить для замены батарейки лет через десять. Она едва
почувствовала, как крошечное устройство скользнуло под кожу, однако как только
оно оказалось там, окружающие звуки, которые после взрыва Валентина слышала
словно сквозь толстый слой ваты, приобрели прежнюю отчетливость и даже стали еще
более ясными - совсем как в кинотеатре.
Теперь, когда к ней вернулся слух, Валентина снова могла разговаривать. Первым
делом она схватила отца за руки и воскликнула:
- О, папа, кинотеатр!.. Я сама видела - там было столько людей! Бедные, бедные,
что с ними стало?!..
- Спасательная команда разобрала завалы и вскрыла убежище через десять часов
после атаки, - ответил отец. Он никогда не скрывал от дочери правду и не
старался ее подсластить, хотя маме и не нравилось, что отец разговаривает с
Валентиной как со взрослой. - Половина людей задохнулась от недостатка воздуха -
насосы и вентиляционные шахты были повреждены, и убежище оказалось наглухо
закупорено. Все, кто остался в живых, находятся сейчас в больнице.
Валентина не смогла сдержать слез.
- Бедная, бедная Лиза!.. - всхлипывала она.
Мать взяла ее за плечо.
- С Лизой все в порядке, - сказала она. - Твоя подружка жива. Она сама просила,
чтобы мы сказали тебе об этом, как только сможем это сделать.
Услышав эти слова, Валентина заплакала еще сильнее, но теперь она улыбалась
сквозь слезы, и Тровер, сидевший у матери на коленях, озадаченно поглядел на
нее. Казалось, он не знал, то ли ему заплакать вместе с сестрой, то ли
промолчать, и Валентина машинально пощекотала ему животик кончиками пальцев.
Уловка сработала: малыш заулыбался, совершенно забыв о том, что еще недавно он
был готов поднять рев.
Из поликлиники они отправились домой пешком, хотя путь был неблизкий. Метро не
работало, летомобили по-прежнему оставались прикованы к земле. Многие дома, мимо
которых они проходили, превратились в груды щебня и стеклянных осколков, и
бригады роботов копошились в развалинах, разбирая завалы, чтобы попытаться
восстановить здания. Валентина смотрела на них и гадала, как долго продлится
война...
Только на следующий день она узнала, что под развалинами кинотеатра погибла
Тина. Эта новость настолько потрясла Валентину, что ее вырвало. Кое-как
умывшись, она убежала в свою комнату, заперлась на замок и плакала, уткнувшись
лицом в подушку, до тех пор пока не заснула.
* * *
Через три дня после начала осады мама ушла на фронт.
- Не смей!.. - кричал ей отец. - Ты спятила, женщина? Ведь у тебя двое маленьких
детей!
Его лицо побагровело от гнева, кулаки сжимались и разжимались. Тровер ничего не
понимал, но вопил так, что Валентине захотелось вырвать из-под кожи слуховое
устройство и растоптать. Глаза у мамы тоже были красны', но голос звучал твердо.
- Я должна, Гаральд, и ты сам отлично это знаешь. Ведь я ухожу не просто на
фронт - я иду защищать наш родной Город. Я нужна Городу, нужна моим согражданам.
Что станет с нашими детьми, если никто не будет сражаться за них?
- А мне кажется, ты просто любишь воевать, - сказал папа с горечью. - Ты, как
наркоманка, настолько привыкла к борьбе, что уже без этого не можешь.
Мама шагнула вперед и сунула ему под нос левую руку.
- Я - наркоманка?! Вот значит, как ты обо мне думаешь?.. - Мизинец и безымянный
пальцы на ее левой руке были изувечены и не разгибались до конца. На памяти
Валентины так было всегда. Когда она спросила у матери, отчего это, та
произнесла страшное слово - "костоломы". Так раньше называли полицейских.
- По-твоему, я к этому привыкла, да, Гаральд? Нет, я иду сражаться, потому что
не забыла, что такое честь, мужество и любовь к родине, хотя ты, наверное,
думаешь, что эти качества давно вышли из моды. И я не допущу, чтобы из-за твоей
трусости наши дети оказались опозорены. Я иду сражаться за всех нас, Гаральд! И
за тебя, между прочим, тоже...
Папа не нашелся с ответом и молчал почти целую минуту. Тем временем мама крепко
поцеловала детей в лоб и вышла из квартиры, захлопнув за собой дверь. Папа,
Валентина и все еще всхлипывавший Тровер остались сидеть неподвижно. По щекам
отца катились слезы, но он даже не пытался их скрыть. Наконец папа вытер глаза
кулаком и спросил с деланной веселостью в голосе:
- Ну-с, кто хочет блинов с вареньем?..
Но электричество выключили еще утром, поэтому им пришлось довольствоваться
размоченными в молоке кукурузными хлопьями.
* * *
Прошло две недели после начала осады. Накануне вечером мама не вернулась домой,
и Город пришел за папой.
- Все взрослые обязаны сражаться, товарищ! Нам нужна каждая пара рук!
- Но у меня дети!.. - взорвался Гаральд. Уже не в первый раз мама не приходила
домой ночевать, и он буквально извелся от беспокойства, хотя в последнее время
они почти не разговаривали друг с другом.
- Ваша девочка уже достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе и о брате.
Правда, детка? - Женщина из городского комитета обороны была невысокой и
грузной, к тому же на ней был тяжелый бронежилет. На десятый этаж, где
располагалась квартира Валентины, ей пришлось подниматься пешком, так как лифт в
доме теперь почти никогда не работал, и ее лицо стало багровым от гнева и
усилий.
Валентина прижалась к отцу и обхватила руками его ногу.
- Мой папа готов сражаться! - заявила она. - Ведь он тоже Герой!
Она не преувеличивала. Гаральд тоже участвовал в Революции и даже был награжден
какой-то медалью. Иногда, когда дома никого не было, Валентина потихоньку
доставала родительские награды и разглядывала яркие многоцветные ленточки и
затейливые надписи, сделанные крошечными выпуклыми буковками на блестящих
бронзовых кружочках.
Женщина из городского комитета обороны бросила на папу многозначительный взгляд,
который, казалось, говорил: "Стыдно вам отказываться! Ребенок - и тот
понимает!..". Валентина, таким образом, как бы сделалась союзницей толстой
женщины, но никаких угрызений совести по этому поводу не испытывала. Ведь у Лизы
воевали и папа, и мама; почему же у нее должно быть по-дру-гому?
Ее отец тяжело вздохнул.
- Я должен оставить записку жене, - сказал он, сдаваясь. Только теперь Валентина
поняла, что впервые в жизни будет предоставлена самой себе, и мысль об этом
наполнила ее нетерпением и восторгом.
* * *
Еще через сутки - ровно через пятнадцать дней после начала осады - домой
вернулась мама, и в тот же день Город пришел за Валентиной.
Мама казалась угрюмой и подавленной, а лицо ее почернело от нечеловеческой
усталости. Кроме того, передвигаясь по кухне, чтобы приготовить детям овсяные
хлопья с сухофруктами на воде (все молоко в выключенном холодильнике
испортилось), она слегка приволакивала ногу. Тровер, сидя на полу, с
любопытством поглядывал на нее, словно не узнавая, но когда один раз он попался
ей на пути, мать рявкнула на малыша - дескать, не путайся под ногами и садись за
стол. Тровер завопил (Господи, как же этот противный мальчишка умел орать!), но
в его криках слышалось чуть ли не облегчение - наконец-то он признал в этой
незнакомой тете родную мать.
Он кричал и кричал, и в конце концов мама и Валентина сели за стол вдвоем.
- Где отец? - спросила мама.
- Он сказал - они копают вокруг Города рвы и траншеи, строят, как их...
блиндажи. Вчера они занимались этим целый день.
Глаза матери чуть заметно блеснули.
- Это хорошо. Нам очень нужны траншеи и надежные блиндажи. Сначала мы укрепим
Город, а потом прокопаем ходы до самых вражеских позиций, чтобы незаметно
приближаться и наносить удары. Мы будем убивать их и отходить, пока они не
опомнились! - сказала она, очевидно, позабыв, что никогда раньше не
разговаривала с Валентиной, как со взрослой. Впрочем, теперь изменилось многое,
и не только это.
Именно в этот момент в дверь постучали, и мама пошла открывать. То была уже
знакомая Валентине толстая женщина из городского комитета обороны.
- Нам нужна ваша девочка, - начала она, слегка отдышавшись.
- Нет, - твердо ответила мама. Ее голос звучал невыразительно, но твердо, так
что каждому было ясно: никаких возражений она не потерпит. Подобный тон она
усвоила еще в детстве, когда управлялась со своими девятью братьями, дядьями
Валентины, которых разметало теперь по всему свету. Во время Революции мама
командовала целым эскадроном, и никто никогда не осмеливался ей перечить.
Валентина, во всяком случае, не сомневалась, что ни один человек в мире не
сможет переспорить ее маму.
- Что значит - "нет"?.. - удивилась женщина из комитета обороны. - Ни о каких
"нет" не может идти речи, товарищ!
Мама резко выпрямилась.
- Мой муж копает оборонительные рвы. Я сражаюсь. Моя дочь присматривает за
младшим братом. По-моему, наша семья вносит достаточный вклад в дело обороны
Города.
Женщина покачала головой.
- Водопровод работает плохо, а во многих домах - и в вашем, кстати, тоже -
остались пожилые люди, которым не под силу спускаться во дворы и качать воду из
колонки, а потом подниматься с ведрами на свои этажи. Им нужно носить воду, и мы
решили, что эту важную работу можно поручить детям и подросткам. Ваша девочка
уже достаточно взрослая и достаточно сильная - она справится. Что касается
младшего мальчика, то вы можете отдать его в ясли, которые открылись в подвале
вашего дома. Там ему будет хорошо.
- Нет, - снова сказала мама. - Прошу меня извинить, товарищ, но я решительно
возражаю...
Женщина ушла, а мама снова села за стол и, не прибавив больше ни слова,
принялась за водяную овсянку. Но четверть часа спустя в дверь снова постучали.
Женщина из городского комитета обороны привела с собой старого Героя Революции,
одноглазого и однорукого. Поздоровавшись, он назвал маму по имени, и та ответила
ему четким военным салютом. Потом Герой шепнул ей на ухо несколько слов, и мама,
кивнув, снова отдала честь. Потом Герой и толстая женщина ушли.
- Завтра начнешь носить воду, - сказала Валентине мать.
Валентина не возражала. Для нее это была возможность выбраться из квартиры.
Одного дня, проведенного с капризным братцем, оказалось достаточно, чтобы
убедить ее: самая тяжелая и неблагодарная работа стократ лучше, чем нянчиться с
этим крикуном.
Носить воду Валентина начала с самого утра. Она думала, что будет ходить по
этажам с коромыслом на плечах, как это нарисовано в школьном учебнике, но вместо
коромысла с ведрами ей выдали костюм-пузырь, который наполнялся водой из
пожарного шланга. Костюм довольно удачно распределял вес по всему телу,
благодаря чему Валентина могла переносить столько воды, сколько весила сама. На
лестницах и в подъездах она встречала других детей, одетых в такие же, как у
нее, раздутые костюмы-водоносы. Хлюпая и булькая при каждом шаге, они
поднимались в квартиры одиноких пожилых людей, где стоял какой-то странный
запах, тревоживший Валентину. Впрочем, старики и старухи, которым она приносила
воду, встречали ее приветливыми улыбками, трепали по щеке или по плечу, а потом
подставляли под сливной кран банки и кастрюли.
Несмотря на замечательные свойства костюмов, работа эта оказалась изматывающе
тяжелой, так что уже к полудню Валентина выбилась из сил и перестала
обмениваться с другими детьми хотя бы одним-двумя словами. Да и старики, которым
она носила воду во второй половине дня, были гораздо менее любезны - ведь им
пришлось просидеть весь день одним, страдая от одиночества, жажды и тревоги. Они
уже не улыбались Валентине; напротив, разговаривали с ней довольно резко, и ни
один не сказал ей даже "спасибо".
Когда поздно вечером Валентина зашла в ясли за Тровером, он раскапризничался и
потребовал, чтобы она взяла его на ручки и отнесла домой. Эта просьба так
рассердила Валентину, что она чуть не спихнула братца с лестницы. Но, поглядев
на лицо Тровера, увидела у него под глазом свежий синяк. Щеки и руки малыша были
грязными и липкими, и девочка поняла: у него сегодня тоже был нелегкий день.
Когда они наконец добрались до своей квартиры, мама и папа все еще не пришли, и
Валентина сама взялась готовить ужин. Это, впрочем, оказалось нетрудно,
поскольку на ужин у них была все та же каша на воде да еще немного кислой
капусты и моченых яблок, которые хранились на холоде в вывешенном за окно
пластиковом мешке. Родители все никак не возвращались, так что в конце концов
Валентина уложила Тровера в кроватку и легла сама.
* * *
Однажды вечером - примерно через месяц после начала осады - мать Валентины
вернулась домой в слезах.
- Что случилось, мама? - спросила Валентина как только та появилась дверях. -
Тебя опять ранили?
За прошедший месяц мама уже не раз возвращалась домой с забинтованной рукой или
ногой, со свежими царапинами и порезами на открытых частях тела, с лоснящимся от
противоожоговой мази лицом. Иногда она сухо кашляла и никак не могла
остановиться, и Валентина знала, что горло и легкие мамы обожжены каким-то едким
химическим веществом.
В этот вечер глаза у мамы распухли совсем как тогда, когда после внезапной
газовой атаки противника роботам пришлось оперировать ее в полевых условиях,
чтобы спасти зрение. Но сейчас на веках и в уголках ее глаз не видно было свежих
хирургических швов. Глаза мамы распухли от самых обыкновенных слез.
- На восточном участке фронта появились новые ракеты, которые рушат наши траншеи
и ходы сообщения. Наши ракеты-перехватчики слишком медлительны и не успевают
поразить все цели... - Она всхлипнула. Это был жуткий, неестественный звук,
какого Валентина еще никогда не слышала - во всяком случае от матери. - Эти гады
покупают у Европейского сообщества и Соединенных Штатов новейшее вооружение,
потому что все они заодно. Нас же считают негодяями и ворами, из-за которых они
недополучают львиную долю своих процентов!..
Валентина действительно слышала, что Америка и Европейский союз приняли сторону
их врагов, тогда как русские, корейцы и бразильцы поддерживали Город. Таковы
были слухи, которые витали повсюду - в очередях у водораздаточной колонки, на
улицах и в квартирах стариков, которые больше не трепали ее по щеке, а норовили
поговорить о войне и о врагах, пришедших, чтобы снова вернуть их в мрачное,
почти позабытое прошлое.
- Скажи, тебя ранили?.. - снова спросила Валентина, но мать не ответила. Закрыв
лицо руками, она зарыдала так громко, что заглушила даже вопли Тровера, который
проснулся и завыл, едва только мама переступила порог.
Мамины плечи тряслись. Она всхлипывала и глотала слезы. Но вот она отняла от
лица мокрые, натруженные руки и вытерла о штанины своего парашютного
комбинезона. Потом она привлекла Валентину к себе и прижала так крепко, что
девочке показалось - у нее хрустнули ребра, которые день ото дня все сильнее
натягивали кожу на боках.
- Они убили твоего отца, Валя!
Валентина на мгновение замерла, потом резким движением вырвалась из материнских
объятий.
- Нет, - ответила она с ледяным спокойствием в голосе. - Это неправда. Мой папа
копает траншеи далеко от линии фронта. Там безопасно. С ним не может случиться
ничего плохого!
С самого начала - с того самого момента, когда после своей маленькой
патриотической речи мать шагнула за порог квартиры - Валентина была внутренне
готова к тому, что на фронте погибнет именно мама, а не отец. Она относилась к
этому факту, как к чему-то предопределенному, но, приняв его в душе, старалась
думать о нем как можно меньше. С другой стороны, каждый раз, когда Валентина
заглядывала в будущее, она видела в нем папу, себя и Тровера - Героев войны,
которая, конечно же, скоро закончится, и даже представляла, как они втроем будут
четыре раза в год ходить на могилу матери, как еще совсем недавно они посещали
мемориал Героев, павших в годы Революции.
Но война все не кончалась, и Город продолжал нести гигантские потери. Только на
улице, где жила Валентина, были полностью разрушены три многоэтажных здания.
Предупреждение о воздушном нападении в тот раз почему-то не прозвучало, и все,
кто находился в домах, оказались погребены под развалинами. Валентина от души
жалела всех, кто погиб в Городе и на фронте, однако понять, почему ее мать все
живет и живет, когда столько людей погибает ежедневно, она не могла.
- Нет, - снова сказала она. - Ты ошиблась.
- Но я сама видела тело! - голос матери неожиданно сорвался на визг. В этот
момент она была очень похожа на Тровера, когда тот устраивал очередной
"концерт". - Он мертв, Валя!.. Я держала в руках его голову!
Смысл последних слов матери до Валентины, к счастью, не дошел, однако ей все
равно не хотелось оставаться в квартире и слушать мать дальше. Резко
повернувшись на каблуках, она выскочила из квартиры и бегом спустилась на улицу.
На мостовой лежал снег. Мокрый снег сыпался и с холодного ночного неба;
подхваченный пронизывающим, ледяным ветром, он несся вдоль улиц, сек кожу на
щеках, залеплял глаза. Валентина сразу замерзла, но возвращаться домой за зимним
пальто, которое все равно было ей мало, не хотелось. Она была уверена: стоит ей
показаться на пороге, как мать снова начнет нести околесицу о том, что папу
якобы убили.
На первом же перекрестке Валентину остановил какой-то мужчина. Он сказал, что
она нарушает приказ о комендантском часе и что ей следует немедленно вернуться
домой, иначе ее могут застрелить. Дрожа от холода, Валентина выслушала
незнакомца и, не обратив никакого внимания на его слова, зашагала дальше.
Никакой особой цели она не преследовала - девочка просто шла, куда глаза глядят.
Это было все же лучше, чем возвращаться домой или торчать на перекрестке и
слушать всякий бред.
Через дверь кафе на соседней улице Валентина увидела нескольких солдат, которые
пили вино или, может быть, что-то более крепкое. Заметив ее, они замахали
руками, усиленно зазывая к себе; при этом они выкрикивали такие слова, которые
обычно не полагается знать маленьким девочкам, однако Валентина хорошо понимала,
что они означают. К этому времени она промерзла буквально до костей и вдобавок
промочила ноги; все ее тело сотрясала крупная дрожь, с которой ей никак не
удавалось справиться. Но домой она идти по-прежнему не могла, а ее папа был...
Валентина побежала.
Сначала она бежала по улицам, но потом кто-то крикнул ей, чтобы она
остановилась, и Валентина, боясь, что сейчас в нее начнут стрелять, свернула в
развалины разбомбленного дома. С огромным трудом преодолев груды щебня и
обломков, она оказалась на одной из старых городских улиц, сохранившихся еще с
дореволюционных времен. Кривая, грязная и вонючая, она была застроена
покосившимися темными домами, которые еще не успели снести. Как ни странно, все
они были целехоньки: сюда не попала ни одна бомба, и Валентина спросила себя -
может, враги специально оставили эту улицу в качестве образца, наглядного
примера того, каким должны сделать свой Город обороняющиеся, если хотят остаться
в живых?
Валентина все бежала. С одной улицы она сворачивала на другую, петляла по
переулкам и аллеям и остановилась, только когда оказалась в тупике. Бег немного
согрел ее, и она перестала дрожать, но грудь буквально разрывалась от недостатка
воздуха, а колени подгибались от усталости. Сначала это удивило ее, но потом
Валентина поняла, что за последние несколько недель, проведенных на диете из
кислой капусты и холодных каш на воде, она очень ослабла и не может больше
бегать, как раньше.
Прошло еще сколько-то времени, и холод снова дал о себе знать. Вокруг царил
полный мрак - окна в домах были затемнены глухими занавесками и портьерами,
сквозь которые не пробивался ни один, даже самый тонкий луч света. Снег
прекратился, но плотные серые облака по-прежнему закрывали луну, и в Городе было
темно и холодно, как в ледяной пещере глубоко под землей.
В конце концов Валентина не выдержала и заплакала. Она не плакала уже очень
давно - наверное, с тех самых пор, когда погибла Тина. Эта девочка ей вовсе не
нравилась, но узнать, что человек, с которым ты виделся и разговаривал всего
несколько дней назад - мертв, было невероятно тяжело. Тяжело и страшно, словно
ты сам немножечко умер.
Валентина все еще всхлипывала, когда ее нашел Волшебник. Он вышел из стылого
ночного тумана, держа в руке крошечный фонарик размером с горошину, который он к
тому же прятал в ладони, чтобы скрыть бо'льшую часть света. На вид он был не
старше Валентининого отца, но лицом больше напоминал маму. Такие лица бывают у
людей, которые прошли страшные испытания, но, уцелев физически, все же утратили
что-то очень, очень важное. Одет он был как в мирное время - в красивую, яркую
одежду, да и в глазах его не видно было голодного блеска, который появился
последнее время у всех жителей Города.
- Эй, кто здесь?.. - спросил Волшебник и опустился на корточки, чтобы посмотреть
Валентине в глаза. - Откуда ты взялась, девочка? Ой-ой-ой, а почему мы плачем?
Валентина терпеть не могла, когда взрослые обращались к ней покровительственным
тоном, а голос Волшебника звучал так, словно он был абсолютно уверен - у детей
просто не может быть по-настоящему серьезных причин для слез.
- Мой папа погиб сегодня на войне! - сердито сказала она. - Он копал траншеи
и...
- А-а, американские противоблиндажные ракеты!.. - произнес Волшебник и с
пониманием кивнул. - Готов спорить, сегодня многие дети потеряли своих пап!
Это заставило Валентину перестать плакать. Многие дети, сказал он... Значит,
погиб не только ее папа, но и много других отцов. И матерей тоже...
- Вот что мы сделаем, - продолжал тем временем Волшебник. - Сейчас мы тебя
почистим, оденем, покормим и отправим домой. Идет?
Валентина с подозрением глянула на него исподлобья. О незнакомцах, которые вот
так, за здорово живешь, приглашают тебя домой и обещают накормить, она знала
все. Но, с другой стороны, она замерзла, заблудилась да и голод давал о себе
знать.
- Моя мама - Герой Революции и солдат, - сообщила она на всякий случай. - Она
убила много людей!
Волшебник кивнул.
- Я буду иметь это в виду, - сказал он.
Как выяснилось, Волшебник жил неподалеку, в старой части Города, в довольно
старом доме. Впрочем, старым он выглядел только снаружи; внутри дом был
настолько новым и современным, насколько вообще возможно. Стены комнат были
красиво изогнуты, а новая, яркая мебель выглядела так, словно ее сматрицировали
("напечатали" - как говорили в мирное время) только сегодня. А еще здесь было
очень много света, яркого электрического света, который в доме Валентины
включали дважды в день, да и то очень ненадолго.
Еды тоже было много. Волшебник дал ей гамбургеров, шипучки из бузины, горячих
котлет из настоящего мясного фарша и огромных пирожков с гусиной печенкой
величиной с Валентинин кулак. Его домашние роботы - а их было немало - стайкой
следовали за хозяином, готовили пищу, мыли и убирали тарелки, вытирали с пола
мокрые следы башмаков. Еще у самого порога, когда Волшебник помог Валентине
снять куртку, вокруг нее сразу заплясали хорошо знакомые разноцветные лучи
измерительных лазеров. Такие устройства она видела в магазинах одежды, куда
ходила вместе с мамой. К окончанию ужина ее уже ждали две пары новых брюк, два
шерстяных свитера, теплое зимнее пальто, три пары белоснежных хлопчатобумажных
панталон (ее прежние панталоны посерели, как только она начала стирать их,
вместо того чтобы "печатать" новые каждое воскресенье) и даже...
- Лифчик?!.. - Валентина посмотрела на Волшебника. В руке у нее был нож, которым
она резала гамбургеры. - Я тоже умею убивать, - добавила она и нахмурилась как
можно свирепее. - Мама меня научила.
Лицо Волшебника покрывала сеть неглубоких морщин, словно когда-то он много
смеялся, поэтому даже теперь, когда он испугался (должен был испугаться!),
Валентине показалось - он вот-вот расхохочется.
- Я тут ни при чем! - возразил Волшебник, умиротворяющим жестом поднимая обе
руки. - Просто измерительное устройство так запрограммировано. Если оно считает,
что тебе нужен лифчик - оно "печатает" лифчик.
Валентина знала, что ее подруга Лиза уже использует этот предмет туалета.
Когда-то лифчик служил для них своеобразным символом "взрослости", но сейчас
Валентина на многое смотрела по-другому. Она, во всяком случае, не стала бы
напяливать лифчик только для того, чтобы казаться взрослее. Впрочем, спускаясь и
поднимаясь по лестницам с грузом воды, Валентина не могла не обратить внимание
на определенные изменения, произошедшие с ее телом. В области груди как будто
появился дополнительный жировой слой (хотя откуда бы ему взяться?), который
колыхался и подпрыгивал при каждом шаге. То же самое Валентина чувствовала и
когда бежала, однако до сих пор ни о каких лифчиках не задумывалась. Быть может,
если бы она увидела себя в зеркале... Но в зеркало она не смотрелась, наверное,
с самого начала осады.
- Можешь переодеться в ванной, - предложил Волшебник.
Ванная комната была светлой, чистой, удобной - под стать квартире. В специальном
держателе рядом с раковиной Валентина увидела шесть зубных щеток.
- Кто еще живет здесь? - строго спросила она, возвращаясь в гостиную в новенькой
одежде. Лифчик она тоже надела, но ощущение было, мягко говоря, странным.
Впрочем, возможно, к нему нужно просто привыкнуть.
- У меня много друзей, которые часто навещают меня в моем доме, - ответил
Волшебник. - Надеюсь, и ты когда-нибудь заглянешь на огонек.
- А почему твоя квартира выглядит так, словно никакой войны вовсе нет?
- Я волшебник - вот почему, - объяснил он и подмигнул. - А волшебники умеют
творить чудеса.
Пока они разговаривали, деловитые роботы упаковали лишнюю одежду в удобные
водонепроницаемые пакеты с ручками, а потом помогли Валентине надеть теплое
пальто с капюшоном.
- Матери скажешь, что встретила в Городе какого-то человека, который накормил
тебя и дал смену одежды, - сказал Волшебник, открывая дверь. Потом он объяснил,
как добраться до улицы в старой части Города, где до войны было множество
частных магазинчиков. Оттуда Валентина могла бы дойти домой без всякого труда, к
тому же на прощание Волшебник подарил девочке маленький фонарик.
- Ты не из нашего Города, - заключила Валентина.
- Верно, - подтвердил он. - Поэтому объясни маме, что повстречала волшебника.
Валентина на мгновение задумалась, что скажет мама, если на вопрос "где ты
была?" она ответит подобное.
- Лучше я скажу, что ты из Города, - проговорила она наконец.
- Вот и умница, - одобрил Волшебник.
* * *
Через неделю после гибели отца Валентина перестала носить воду.
- У нас мало еды, - сказала мать, когда они завтракали горсточкой сухофруктов.
Запас овсяных и кукурузных хлопьев давно вышел. - Если ты... - Она сглотнула и
на мгновение отвернулась к окну: - Если ты пойдешь копать траншеи, тебе будут
выдавать сто пятьдесят граммов хлеба каждый день.
Валентина посмотрела на Тровера. В последнее время он был необыкновенно тих и
совсем не скандалил. Хуже того - он не только не плакал, но и вообще почти не
разговаривал.
- Хорошо, - согласилась она. - Я пойду копать траншеи.
И она стала копать.
Как-то вечером, примерно через полгода после смерти отца, Валентина стояла в
очереди за хлебным пайком. В разгаре было жаркое лето, а одежда, которую дал ей
Волшебник, развалилась еще весной, как разваливалась вся сматрицированная
мануфактура. Теперь Валентина была одета в старые отцовские штаны, подвязанные
прыгалками и обрезанные почти у самых колен, и его же рубашку без рукавов и с
оторванным воротником. Воротник она оторвала для того, чтобы во время работы
неподвижный летний воздух хоть немного охлаждал тело и осушал пот, но, по правде
сказать, никакого особого облегчения Валентина не чувствовала. Помочь мог только
холодный душ, но об этом не приходилось и мечтать - воды в Городе было мало, и в
конце рабочего дня Валентина чувствовала себя грязной и смертельно усталой.
Кроме того, она просто голодала.
С матерью Валентина в последнее время почти не виделась. Та часто уходила на
боевые операции, которые могли длиться неделями и были, конечно, очень опасными.
Мама подолгу не появлялась дома, сражаясь с врагами вместе с партизанами и
питаясь похлебкой из трав, сосновой коры и грибов. Впрочем, иногда ей удавалось
подстрелить в лесу белку или птицу, которые сразу попадали в котел.
Тровер тоже все чаще оставался на ночь в яслях. Многие малыши ночевали теперь не
дома: мало у кого из взрослых оставались силы, чтобы после целого дня на рытье
рвов или двух-трех суток непрерывных боев в лесах под Городом тащить ребенка
вверх по лестнице и нянчиться с ним.
Хлебные пайки выдавали на том же самом месте, где когда-то стоял новенький
кинотеатр. Валентина знала, что он был именно здесь, но не помнила ни как он
выглядел, ни какие фильмы они смотрели в тот день, когда началась осада. А вот
Тину она вспоминала часто - и Тину, и ее слова, из-за которых Валентине пришлось
покинуть бомбоубежище и отправиться домой. Похоже, Тина спасла ей жизнь, но
Валентина не испытывала к ней никакой благодарности. Ей было немного жаль, что
Тина погибла, но она все равно считала ее порядочной дрянью.
Впрочем, сейчас Валентина могла думать только о хлебе. Карточку на получение
дневного пайка ей выдал мальчишка, который наблюдал за работами на их участке.
Он был лишь немногим старше Валентины и в начальники попал только потому, что не
мог копать: кисть его правой руки была раздроблена при бомбежке. Обычно
мальчишка прятал руку в кармане, но однажды Валентине все-таки удалось увидеть,
какая она: выглядела рука так, словно над ней как следует потрудились
"костоломы" - пальцы торчали в разные стороны, мизинца и вовсе не было. Кроме
того, с парнем случилось что-то вроде контузии: время от времени он замолкал на
середине фразы и, запрокинув голову далеко назад, садился там, где стоял.
Но Валентина не обращала на это внимания. Главное, он всегда давал ей карточку,
по которой получали хлеб. Тровера забирать из яслей Валентина почти перестала -
она была уверена, что там его чем-нибудь покормят. А если мама и сегодня не
придет домой ночевать, весь хлеб достанется ей...
И остатки капусты тоже.
* * *
Со дня гибели отца прошло восемь месяцев. Мама не возвращалась с фронта уже
третью неделю, и Валентина, решив, что она погибла, стала спать в ее постели.
Поначалу, правда, ей было очень грустно и одиноко; она даже плакала, но потом
привыкла. Свою собственную кровать - узенькую, но красивую - Валентина решила
продать соседке с нижнего этажа. Та готова была дать ей за кровать четыреста
граммов хлеба и сорок граммов масла, а когда Валентина сказала, что этого мало,
согласилась добавить сто граммов сублимированной говядины. В последнее
Валентине, впрочем, не особенно верилось.
Она так и не узнала, была ли у соседки говядина (откуда бы ей взяться, если не
только кошки и собаки, но даже крысы давно были съедены?!). После трехнедельного
отсутствия домой внезапно вернулась мама, которая, оказывается, лежала все это
время в госпитале, где ей сращивали сломанные кости (эту операцию еще делали
высшим офицерам и бойцам-ветеранам из числа Героев Революции). Когда мама
бесшумно, как призрак, возникла на пороге, Валентина как раз кормила Тровера
ужином. Увидев мать, девочка вскочила и открыла рот, но слова застряли у нее в
горле. Мама была похожа на древнюю старуху, только в глазах горел прежний
огонек. Да и двигалась она медленно, словно очень старая или смертельно усталая
женщина. Прихрамывая, она пересекла комнату и крепко, почти свирепо прижала дочь
к груди. Валентина тоже обняла мать и застыла неподвижно. Они долго стояли не
шевелясь и молчали; лишь некоторое время спустя Валентина осознала, что плачет.
А еще через пару минут она вдруг почувствовала, что молчаливый маленький Тровер
тоже выбрался из-за стола и обнимает их обеих. Как он вырос, слабо удивилась
она. Казалось, всего несколько недель назад Тровер мог обхватить ее только за
коленки, а теперь гляди-ка - дотягивается почти до пояса! И когда это он
успел?..
Потом мама немного поела и приняла таблетку обезболивающего. Валентина знала,
что когда-то давно все лекарства выпускались в виде таблеток; после Революции
пришла эпоха матрицированных аэрозолей и одноразовых шприцов, но теперь
таблетки, произведенные на восстановленных фармацевтических фабриках, снова
получили широкое распространение. Лекарство это было довольно сильным. Прими
несколько таблеток сразу и забудешь все трудности и проблемы, забудешь даже о
голоде... Так, во всяком случае, говорили мальчишки с бегающими глазами, которых
Валентина иногда видела на улице. Она старалась не обращать на них внимания и
даже не глядеть в их сторону, но все равно не могла не слышать, как они
расхваливают свой товар, хотя из осторожности им и приходилось говорить шепотом.
Было уже довольно поздно, поэтому после ужина мама легла на свою кровать и
заснула. Валентина тоже устроилась на своей узенькой, девичьей кроватке, однако
несмотря на то, что девочка была вымотана до предела, сон не шел. Под ее
кроватью, завернутая в остатки пакета, полученного от домашних роботов
Волшебника, лежала зимняя галоша Валентины (только одна, вторую украли прошлой
зимой, когда она разулась, чтобы растереть онемевшие на морозе пальцы). В мыске
галоши был спрятан крошечный фонарик величиной с горошину. Валентина так и не
решилась обменять его на хлеб, хотя он был очень красив и за него можно было
получить, наверное, граммов сто. Сейчас она достала его и сунула в карман. В
темной квартире его свет казался слишком ярким, поэтому Валентина включила
фонарик только на улице, когда, бесшумно выбравшись в душную летнюю ночь,
двинулась по грязным улицам по направлению к старой части Города.
* * *
Прошло девять месяцев после смерти отца. Осень ворвалась в Город грозным
посланником зимы. Норма выдачи хлеба сократилась до ста двадцати граммов; кроме
того, в нем все чаще попадались мелкие камешки, которые, как было понятно всем,
подмешивали в муку, чтобы увеличить вес па'йки. Валентина очень страдала от
голода, но в глубине души гордилась тем, что когда качество хлеба упало, то и
она, и другие землекопы посылали проклятья врагу, а не родному Городу. Каждый
знал, что и остальным живется не лучше. Защитники Города страдали и сражались
вместе.
Но одной гордостью сыт не будешь, и муки голода с каждым днем становились все
острее, все нестерпимее. А потом случилась беда. Отстояв очередь за хлебом,
Валентина протянула в окошко карточку и, сжав в дрожащих пальцах крошечный
кусочек, повернулась, чтобы тут же его съесть. Но не успела она поднести хлеб к
губам, как какой-то мужчина - достаточно старый, чтобы быть ей отцом - выхватил
у нее из рук драгоценный паек и бросился прочь.
Валентина помчалась за ним. Стоявшие в лавку женщины подняли крик, но ни одна из
них не сдвинулась с места, боясь потерять очередь (случаи, когда хлеба на всех
не хватало, последнее время повторялись все чаще). Валентина, подгоняемая
голодом и отчаянием, мчалась как ветер, но вор, видимо, знал, что делал. Не
пробежав и полусотни метров, он юркнул в развалины, и Валентина потеряла его из
виду между грудами щебня и обломков. Бежать дальше не имело смысла, к тому же
она слишком ослабла за последние несколько недель и скоро выдохлась. Опустившись
на кучу битого кирпича, Валентина горько заплакала.
Именно тогда она впервые увидела зомби. Эту болезнь победили в первые
послереволюционные годы, когда Валентина была еще совсем маленькой, но теперь
поветрие вернулось снова. Зомби был одет в военную форму (скорее всего, бациллы
зомбизма разносились над траншеями во время газовых атак), но его гимнастерка
давно превратилась в грязные лохмотья и свободно болтались на худых,
разновысоких плечах. Двигался он характерной дергающейся походкой танцора диско,
которая была таким же верным признаком болезни, как раззявленный, слюнявый рот
или бессмысленно выпученные глаза. Зомби, впрочем, были достаточно проворны,
хотя, глядя на их расслабленную, приплясывающую походочку, в это трудно было
поверить. И тем не менее факт оставался фактом: едва заметив (почуяв, услышав,
ощутив) жертву, зомби превращались в скаковых лошадей, в борзых собак, которые
не останавливались ни перед какими препятствиями в своем стремлении рвать на
части, кусать и царапать. Подчас, терзая добычу, они выкрикивали бессмысленные
фразы, составленные всего из нескольких слов и свидетельствующие только об одном
- о ненасытной, неконтролируемой ярости.
Заметив зомби, Валентина сразу перестала плакать и, как можно тише поднявшись с
кучи битого кирпича, осторожно попятилась назад. Главное, не привлекать
внимания, думала она. Валентина знала, что если она не станет шуметь, зомби,
быть может, ее не заметит. Тогда она сможет отыскать кого-то из представителей
власти и сообщить о появлении больного, и его обязательно вылечат - или, по
крайней мере, попытаются это сделать. Так, она знала, делалось раньше.
Зомби, впрочем, и без того удалялся от нее, и все бы закончилось благополучно,
если бы Валентина осталась на месте. Но на месте ей не сиделось - сдавали нервы.
Кроме того, перед ней был зомби, а это было неправильно. Точно так же она
чувствовала бы себя, если бы перед ней вдруг появился гигантский волосатый паук
(впрочем, если бы Валентина увидела что-то гигантское и волосатое сейчас, она бы
постаралась поймать это, чтобы отнести домой и сварить).
Она не споткнулась о кучу мусора и не задела ногой старую консервную банку. Она
вообще едва дышала и двигалась совершенно бесшумно, но зомби все равно ее
заметил. Взревев, тварь бросилась в атаку. В широко открытом рту сохранилось
совсем мало зубов, но те, что еще остались, кровожадно поблескивали. Когда-то
зомби был солдатом, и на нем были добротные солдатские башмаки, которые громко -
хруп-хруп-хруп! - хрустели по гравию и стеклу. Взвизгнув от ужаса, Валентина
побежала, хотя знала, что все бесполезно. Ей не спастись. Она слишком ослабела
от голода, а те немногие силы, которые у нее еще оставались, она истратила на
погоню за вором.
Валентина напрягала все силы, но топот тяжелых башмаков за спиной становился все
громче и громче. Зомби стремительно сокращал разделявшее их расстояние,
подбираясь все ближе и ближе, чтобы наброситься сзади. Вот рука твари опустилась
ей на плечо, пытаясь вцепиться в ткань пальто, но Валентина вывернулась и
прыгнула вперед - туда, где она заметила обломок металлического шеста, в мирное
время служившего, вероятно, причальной мачтой для летомобилей или чем-то в этом
роде. Но сейчас это было оружие. Схватив шест обеими руками, Валентина
повернулась лицом к нападавшему.
Зомби сделал выпад, но Валентина ударила его железкой по руке - совсем как до
Революции учителя били учеников по рукам линейкой. Что-то негромко хрустнуло, и
зомби снова взревел. "Голодный, драться хлеб, убивать, все задницы!" - вот как
это звучало. Одна его рука выбыла из строя и бессильно болталась вдоль тела, но
второй рукой зомби ухитрился схватить Валентину, а она не успела размахнуться,
чтобы нанести второй удар. Зомби вцепился ей в волосы, и девочка почувствовала
идущий от него запах. Тварь не воняла, и это было хуже всего. От нее исходил
запах свежевыпеченного хлеба. Запах цветов. Еще чего-то. В целом, очень приятный
запах... Аппетитный.
Эти мысли промелькнули в каком-то дальнем уголке Валентининого мозга -
промелькнули и тут же исчезли. Уже в следующее мгновение ее сознание затопила
волна ужаса, смешанного с яростью. Валентина знала: вот сейчас зомби укусит ее,
и все будет кончено. Через пару дней она сама превратится в зомби и будет
нуждаться в медицинской помощи. Хорошо, если эту помощь ей сумеют оказать
достаточно быстро, а если нет?.. Скольких человек она успеет перекусать, прежде
чем ее вылечат?
Едва подумав об этом, Валентина перестала сердиться на зомби. В конце концов,
этот бедняга ни в чем не виноват. Вместо этого, она разозлилась на врагов,
осадивших ее Город. До сегодняшнего дня ее представления о противнике носили
более или менее абстрактный характер, но сейчас она вдруг поняла: враги были
такими же, как она, людьми, или лучше сказать, человеческими существами. Они
способны страдать, как страдала она, и Валентина от всего сердца пожелала, чтобы
на их головы обрушились самые страшные муки. Пусть их дети умрут от голода.
Пусть погибнут их отцы и матери. Пусть их старики угаснут в мучениях в своих
пустых квартирах, где нет ни тепла, ни воды.
Злость удесятерила силы. С яростным воплем Валентина попыталась оттолкнуть от
себя зомби. Она пустила в ход руки, ноги и даже голову, с размаху ударив тварь
лбом. Удар пришелся куда-то в скулу, и Валентина снова услышала сухой треск
ломающейся кости. Зомби попятился, но Валентина знала: твари не чувствуют боли.
Зато ей было хорошо известно, что у них нарушено чувство равновесия. Видя, что
противник пошатнулся, она сделала выпад своей железкой, метя в коленку. Зомби
повалился набок, но продолжал тянуться к ней здоровой рукой, и Валентина ударила
снова. Сломав твари вторую руку, она с размаху опустила лом на белеющие под
лохмотьями ребра. Потом настал черед лица, страшного, бессмысленного лица,
которое продолжало идиотски скалиться на нее. Три удара подряд превратили его в
настоящее месиво, а сломанная челюсть отвисла чуть ли не до груди.
Кто-то схватил ее за плечо. Валентина круто повернулась и едва не размозжила
голову еще одному солдату, который незаметно подошел сзади. К счастью, это не
был зомби. В руке он держал пистолет, и этот пистолет был направлен на нее.
Валентина отбросила железный стержень с такой поспешностью, словно он был
раскален докрасна, и подняла вверх руки.
Солдат грубо оттолкнул ее в сторону и опустился на одно колено рядом с зомби (с
солдатом-зомби, подумала Валентина, стараясь сдержать позывы к рвоте), которого
она только что превратила в отбивную. Теперь она видела только спину военного,
но от нее не укрылось, как часто он дышит и как напряжена его шея.
- Прошу вас, не надо... - проговорила Валентина. - Когда его вылечат от
зомбизма, сломанные кости срастутся, и все будет в порядке. Я... Мне пришлось
ударить его, иначе он бы меня убил. Или заразил. Я знаю, что поступила
неправильно, но...
Здоровый солдат дважды выстрелил зомби в голову и повернулся. По его лицу текли
слезы.
- От этой разновидности зомбизма нельзя вылечиться, - сказал он. - Зараженный
человек неминуемо погибает. На это уходит неделя, иногда - чуть больше. Новый
штамм вируса действует медленнее, чтобы больной успел заразить как можно больше
других людей. Наши враги очень, очень изобретательны и хитры, дочка.
Он поднялся во весь рост и пнул тело ногой.
- Я знал его брата. Он служил под моим началом, пока его не засыпало в блиндаже,
подорванном этой новой ракетой. Его отец и мать погибли во время бомбежки.
Теперь вот и он мертв... Была семья, и нет семьи. - Слегка наклонив голову,
солдат пристально посмотрел на Валентину. - Кстати, он тебя не укусил?
- Нет, - быстро сказала Валентина. Солдат все еще держал пистолет в руке.
- Ты уверена?.. - переспросил солдат. Его голос неожиданно напомнил Валентине
папин: точно так же строго, но с сочувствием, он разговаривал с ней, когда она
ободрала коленку. - Если он все-таки тебя укусил, скажи мне... По-моему, лучше
покончить с этим быстро и безболезненно, чем так... - И он снова толкнул зомби
ногой.
- Да, уверена, - ответила Валентина. - Он не успел... Скажите, а у вас нет хотя
бы кусочка хлеба? Какой-то негодяй украл сегодня мой паек.
Стоило ей заговорить о хлебе, как солдат сразу потерял к ней всякий интерес.
- До свидания, девочка, - быстро сказал он и, повернувшись, ушел.
Этой ночью Валентину знобило. Ее бросало то в жар, то в холод, и она решила, что
простудилась. Подобное бывало с ней часто - как и со всеми, впрочем. Недоедание,
отсутствие тепла, недостаток свежих овощей и витаминов сделали свое дело. Но
сегодня ей было как-то особенно жарко. В конце концов Валентина не выдержала,
сбросила одеяло и сняла всю одежду, позволив холодному воздуху остудить пылающую
кожу. Тровер, давно выросший из своей колыбельки, спал на полу рядом с ее
кроватью, но Валентина не боялась, что он может проснуться и увидеть ее. Она
вообще не думала об этом, хотя брат уже несколько раз шевелился во сне и что-то
бормотал.
Холодный воздух быстро привел ее в чувство. Уже через несколько минут Валентина
почувствовала себя совершенно нормально, но одеваться не спешила. В
задумчивости, она провела кончиками пальцев по своему телу. Валентина уже
забыла, когда последний раз раздевалась догола. В осажденном Городе человек мог
считать себя счастливым, если ему удавалось ежедневно мыть руки и лицо. Что
касалось ванны, то мыться в холодной воде было не очень-то приятно, к тому же
эту воду еще нужно было натаскать.
Груди у нее появились - теперь в этом не было никакого сомнения. Месячные
начались у Валентины еще полгода назад, но потом прекратились - обычное явление
при недоедании и общем истощении организма, зато в паху и под мышками темнели
упругие, курчавые волоски.
Валентина начала замерзать и машинально обхватила себя за плечи. Именно тогда
она обнаружила укус, который находился как раз в том месте, где плечо переходило
в шею. Он представлял собой опухоль размером с перепелиное яйцо. Такие яйца,
сделанные из шоколада, росли на деревьях в карамельном лесу, и Валентина до сих
пор помнила их волшебный вкус. На ощупь опухоль была твердой и горячей, словно
уголек в костре. На самой ее верхушке Валентина обнаружила открытую ранку или
язвочку, из которой сочилась какая-то жидкость. Несомненно, это был след,
оставленный зомби.
Еще недавно Валентине было жарко, но теперь она превратилась буквально в лед.
Лежа голышом на тонком, грубом матрасе, она дрожала всем телом. Через неделю она
будет мертва. Обнаруженный ею укус означал не что иное как смертный приговор.
И она не просто умрет. Она будет выть и рычать, бросаться на людей и кусаться.
Быть может, она укусит Тровера. Или маму. А может быть, перед смертью она отыщет
Лизу и вопьется ей зубами в шею или лицо.
Ее дыхание сделалось неглубоким и частым, и Валентина чуть не до крови прикусила
губу, чтобы не закричать. Нет, ни за что она не станет причиной гибели близких
людей!
Тихо, чтобы не разбудить брата, она оделась и, зажав в руке крошечный фонарик,
выскользнула из квартиры. Валентина решила идти к Волшебнику. Уже не раз по
ночам она ходила к его дому, но всегда поворачивала обратно. Теперь она решила
непременно увидеться с ним.
По пути ей встретились три зомби. Двое были мертвы - их изрешеченные пулями тела
валялись прямо на тротуаре. Третий зомби высунулся по пояс из окна седьмого
этажа и оглашал окрестности бессмысленными воплями, от которых кровь стыла в
жилах. Мысленно Валентина пожелала ему вывалиться наружу и разбиться вдребезги.
По мере того, как она подходила к дому Волшебника, в ней росла страшная
уверенность, что его больше нет, что его убило бомбой или отравило газом. А
может быть, он просто уехал, перебрался куда-нибудь в другое место. Прошло уже
много месяцев с тех пор, как он угощал ее пирожками и гамбургерами. За это время
могло случиться многое. Нет никаких сомнений: Волшебник мертв, как мертвы многие
другие.
Вступив в квартал, где находился дом Волшебника, Валентина невольно замедлила
шаг. Меньше всего ей хотелось увидеть обугленные стены, провалившуюся крышу,
болтающуюся на одной петле дверь, груды цветных пластиковых осколков и обломков
его яркой мебели, поэтому, сделав шаг, она почти на полминуты замирала в
нерешительности, потом снова трогалась с места и снова останавливалась.
В конце концов ноги все же привели ее к знакомой двери, которая оказалась цела и
невредима, если не считать нескольких царапин, едва видных под толстым слоем
грязи, поскольку уже давно никто в Городе ничего не красил и не мыл. Как и все
двери на улице, она была плотно закрыта, и Валентина подергала ручку. Заперто.
Она постучала, но никто не отозвался. Она постучала сильнее - с тем же
результатом. Ее разочарование было таким глубоким, что Валентина не выдержала и
заплакала. В отчаянии она заколотила в дверь кулаками и даже несколько раз
ударила ногой. Волшебник уехал, уехал, уехал, а через неделю она умрет!..
Внезапно дверь отворилась. Это был не Волшебник, а какая-то упитанная белокурая
женщина, одетая в теплый домашний халат и тапочки. Валентине она показалась
красивой, как кинозвезда, хотя возможно, она решила так только потому, что
незнакомая женщина не напоминала живой скелет.
- Что тебе нужно, девочка? Какого дьявола ты ломишься в дверь к незнакомым людям
в три часа ночи? - строго спросила она. Голос ее, впрочем, звучал не зло, но в